Кто хочет стать идиотом?

Размышляя о князе Мышкине

Читать на сайте

«И кто это любит Достоевского? Поклоняться ему можно, уважать, потрясаться, но любить?» Этим словам из дневника замечательного советского писателя В. В. Конецкого много лет было созвучно и мое отношение к творчеству Федора Михайловича. Пока год назад, после двадцатилетнего перерыва, я, наконец, не собрался перечитать роман «Идиот». А перечитав, вдруг с удивлением понял, что я — именно люблю Достоевского. Без всяких там «уважать» и «потрясаться». Критерий этой любви прост и очевиден: мне очень хочется быть похожим на князя Мышкина. Вот как в детстве хотелось быть похожим на Чапаева, или Д’Артаньяна, так и сейчас, на пятом десятке проснулось это забытое детское чувство щемящей любви к литературному герою. Когда, даже отложив книгу в сторону, еще какое-то время не получается с ним расстаться: хочется думать, как он, действовать, как он, подобно ему относиться к людям, к себе, к жизни вообще… Наверное, смешно звучит, но это правда. И более верного критерия читательской любви к писателю я не знаю. Потому что любой писатель всегда пишет лишь о том, что знает лучше всего на свете. То есть — о себе. И совсем не важно, что героев в его произведениях великое множество, и все они такие разные. Каждый персонаж получается живым и правдивым лишь благодаря вложенной в них частице личного авторского опыта постижения жизни во всех ее многоразличных проявлениях. А значит, и в своих симпатиях к чудаковатому князю Мышкину я на самом деле люблю его создателя — Фёдора Михайловича Достоевского, вернее — те черты его личности, те его убеждения, ожидания и надежды, которые он вложил в своего удивительного героя. Настолько странного и непохожего на обычных людей, что для названия романа и слова-то другого не нашлось, кроме как — «Идиот».

Но любовь основана на интуитивном восприятии, когда не ищешь свидетельств и объяснений, а просто вдруг и сразу понимаешь: это — мое, родное, любимое. А вот объяснить (пускай даже себе самому) причины этой любви — дело нелегкое.

Читайте также: Достоевский. Перезагрузка

О чем роман?

Даже основную идею романа сформулировать не так просто, как может показаться. Что хотел сказать Достоевский этой историей прекраснодушного чудака, взбаламутившего светский Петербург своим внезапным появлением? Ну да — приехал с лечения из далекой Швейцарии симпатичный молодой человек, неискушенный в подробностях светской жизни, покорил доброй наивностью сердца всех, с кем довелось ему общаться. Потом зачем-то ввязался в дурно пахнущую историю отношений чужой содержанки и полубезумного от страсти купца-миллионщика. Затем — сделал предложение девушке из хорошей семьи и почти тут же опозорил ее в глазах общества своим отказом. Наконец — совсем уж было собрался жениться на той самой содержанке, а она возьми да и удери прямо из-под венца со своим ошалелым купцом, который и зарезал ее спустя несколько часов. После чего главный герой повреждается в рассудке и становится полным идиотом.

Ну и о чем все это? Нет, конечно же, ясно, что через нравственные достоинства князя Мышкина автор хотел показать красоту христианского отношения к ближним, и симпатичен герой именно своей праведностью. Но не свидетельствует ли весь сюжет романа и трагический его финал о том, что нет никакого проку от этой праведности ни для кого, включая самого князя Мышкина? Да и сама эта праведность поставлена в конце книги под большой-большой вопрос, когда князь Евгений Павлович предельно доходчиво объясняет Мышкину, что же тот натворил своим непоследовательным отношением к вопросам брака. Этот обличительный монолог камня на камне не оставляет от светлого образа главного героя, который сложился у читателей в первой части романа:

«…Да разве можно, любя девушку, так унизить ее перед ее же соперницей, бросить ее для другой в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение… а вы ведь сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И… и разве вы не обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?

— Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! — проговорил князь в невыразимой тоске.

— Да разве этого довольно? — вскричал Евгений Павлович в негодовании, — разве достаточно только вскричать: «ах, я виноват!» Виноваты, а сами упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше «христианское»-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем та, чем ваша другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?»

И нечем, совсем нечем ответить бедному князю на этот безжалостный спрос, кроме бессвязного бормотания, что, мол, — не хотел он, что вроде бы само оно все как-то вышло… Такая вот причудливая авторская задумка: в начале книги показать героя с самых лучших сторон, а в финале — переделать в беспомощного дурачка, который лепит глупость за глупостью одна чудней другой, не в состоянии хотя бы мало-мальски связно объяснить — зачем он все это делает, а потом и вовсе превращается в овощ на почве нервного расстройства.

И на это вот хотеть быть похожим?

Читайте также: Чему учит Достоевский?

Как ни странно — да. Хочется быть похожим на князя Мышкина. И не только мне одному, судя по невероятному успеху недавней многосерийной экранизации романа, который невозможно объяснить одним лишь актерским обаянием Евгения Миронова, сыгравшего главного героя. Есть в Мышкине нечто очень важное и дорогое для каждого из нас.

Однако понять, в чем секрет его притягательности, возможно лишь после внятного ответа на вопрос, который здесь уже прозвучал: какова основная идея романа? В контексте какой сверхзадачи следует понимать все перипетии сюжета, заканчивающегося столь печально и непонятно?

Версия: «ответ Толстому»

Одна из распространенных в православной публицистике версий сводится к тому, что роман Достоевского — завуалированная сатира на религиозные идеи Толстого, а судьба главного героя иллюстрирует трагическую безнадежность воплощения этих идей в реальной жизни. Основана эта версия на том, что во время подготовительной работы над романом Достоевский несколько раз называет своего будущего героя — «князь Христос». Да и само имя князя Мышкина в рамках этой версии тоже не требует особых комментариев — Лев Николаевич. Далее выстраивается несложное рассуждение: Достоевский ознакомился с реформаторскими взглядами Толстого на христианство, категорически не согласился с ними, и написал роман, в котором показал всю несостоятельность этих взглядов через судьбу «князя Христа». Таким образом, главная идея романа сводится к ответу на вопрос: что произошло бы с Мессией в Иерусалиме, если бы он был не воплотившимся Богом, а простым человеком, пусть даже самым добрым, чистым и искренне стремящимся к всеобщему благу? На примере своего героя Достоевский убедительно показывает, что такой Христос сошел бы с ума и не вынес тяжести той миссии, которую взял на себя. А чтобы у читателя не возникало сомнений в таком «антитолстовском» подтексте романа, нарекает своему герою имя и отчество мятежного графа.

Версия по-своему весьма стройная и убедительная. Но, с глубочайшим уважением относясь ко всем, кто ее разделяет, я все же вынужден признать ее несостоятельной. И даже не в том дело, что она мне не нравится сама по себе. А в том, что роман «Идиот» был написан Достоевским на десяток с лишним лет раньше того момента, когда Толстой впервые озвучил свое несогласие с учением Церкви о божественной природе Христа. Ознакомиться с новыми взглядами Льва Николаевича на христианство Достоевский смог лишь за несколько дней до своей кончины (1).

…Положительно прекрасный человек

В другой, более правдоподобной, версии речь идет о том, что роман «Идиот» является художественным ответом Достоевского на книгу Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса». Логика рассуждений и аргументация здесь примерно та же, что и в предыдущей трактовке: Ренан изобразил Христа не воплотившимся Богом, а всего лишь — прекрасным человеком, учителем, несущим людям возвышенные идеи, призванные спасти мир. Достоевский несколько раз упоминает книгу Ренана в подготовительных записках к своему роману. На этом основании делается вывод: князь Мышкин — «наш ответ Ренану».

Наверное, можно думать и так. Во всяком случае, я не собираюсь подробно критиковать такое понимание главного смысла романа «Идиот». Но и согласиться с ним тоже не могу. Потому что сам Достоевский о мотивах и целях написания «Идиота» говорил нечто принципиально иное. Так, 13 января 1868 г. он писал об этом своей племяннице С. А. Ивановой: « Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее <…> Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только ни брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался». И действительно, далее он пишет, что самым положительным лицом для него является Христос. Но при этом называет целый ряд «прекрасных лиц» в мировой литературе, на которые он ориентировался при создании образа своего князя Мышкина. Это, в первую очередь, «из прекрасных лиц» стоящий «всего законченнее» Дон-Кихот Сервантеса, затем «слабейшая мысль, чем Дон-Кихот, но всё-таки огромная», — Пиквик Диккенса, и, наконец, — Жан Вальжан из романа «Отверженные» В. Гюго. В первых двух случаях, по словам Достоевского, герой «прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон <…> Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цену прекрасному — а, стало быть, является симпатия и в читателе», «Жан Вальжан, тоже сильная попытка,— но он возбуждает симпатию по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества».

Исходя из этого перечисления персонажей и авторов (где имя Ренана, кстати, даже не упомянуто) очевидно, что Достоевский стремился показать в своем герое вовсе не «Христа без божественной природы», но — законченный синтез лучших человеческих качеств, которые уже были раскрыты европейскими писателями. И задачу свою писатель обозначил вполне ясно и недвусмысленно: изобразить положительно прекрасного человека, но отнюдь — не крах этой положительности и красоты, которые распадаются и погибают в столкновении со злом мира лишь по той странной причине, что их носитель не является богочеловеком. Слова «князь Христос» действительно трижды появляются в записках Достоевского, но — вне всякого контекста, просто как обрывочные пометки. Понимать их можно как угодно. Но все же эти вскользь упомянутые автором слова не являются достаточным основанием для столь серьезных выводов и обобщений. И потом ведь совсем не факт, что герой в финале терпит поражение. На мой взгляд, видеть в романе Достоевского изображение фиаско задуманного им «положительно прекрасного человека» мы склонны скорее по причинам психологического характера, но об этом — чуть позже.

Конечно, определенную полемичность с книгой Ренана в романе можно усмотреть уже хотя бы потому, что работа «Жизнь Иисуса» была опубликована в начале шестидесятых годов, и вызвала широчайший резонанс не только в Европе, но и в России. Достоевский, безусловно, читал ее, и, как глубоко и искренне верующий человек, решительно не мог согласиться с высказанными там идеями, атеистическими по своей сути. В этом смысле роман «Идиот» действительно можно считать ответом, но не персонально Ренану, а всей атеистической идеологии того времени. В четвертой записной тетради Достоевского (1864—1865 годов), среди набросков к статье «Социализм и христианство» есть такая запись: «NB. Ни один атеист, оспоривавший божественное происхождение Христа, не отрицал того, что Он — идеал человечества. Последнее слово — Ренан. Это очень замечательно».

Спустя два года Достоевский начнет работу над романом, где постарается хотя бы частично раскрыть этот идеал. Но не «Христа без божественной природы» изобразил автор в князе Мышкине, а лишь те черты идеального евангельского образа, к стяжанию которых призывает апостол Павел каждого христианина: подражайте мне, как я — Христу (1 Кор 4:16); Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлюбил нас (Еф 5:1–2).

И если в православной публицистике существуют трактовки, где герой «Идиота» рассматривается как аллегорическое изображение ренановского или толстовского «Иисуса», тогда почему бы не рассмотреть и куда менее экстравагантную версию: князь Мышкин — обычный человек, подражающий Христу и Его апостолам. То есть — святой человек.

Свят, но не искусен

В христианстве под словом святость понимается уподобление Христу через жизнь по заповедям Евангелия. Образ чудаковатого князя и секрет его притягательности можно трактовать очень по-разному. Однако, на мой взгляд, существует вполне определенный, подробнейший перечень тех качеств личности, которые делают этого литературного героя таким дорогим и близким для каждого читателя романа:

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор 13:4–7).

Даже при очень большом желании вряд ли получится найти в князе Мышкине несоответствие хотя бы одному из упомянутых в апостольском послании признаков христианской любви, названной Апостолом совокупностью совершенств. А значит, Достоевскому удалось показать положительно прекрасного человека через образ христианской святости. Можно лишь предполагать — было ли это сделано сознательно, или главную роль сыграла здесь нравственная интуиция гениального писателя. Но результат получился удивительный и доселе небывалый: главным действующим лицом абсолютно светского произведения стал герой с психологией и нравственностью святого человека. Правда, князь Мышкин не молится, не исповедуется, не причащается (2). Однако на протяжении всего романа во всех своих поступках он являет ту меру христианской любви к ближним, которая доступна только святым, какими мы их знаем по житиям. В этом смысле князь Лев Николаевич действительно является персонажем экспериментальным и сконструированным, потому что в реальной жизни святости достигают лишь самоотверженные подвижники, причем — лишь те из них, которые тщательно следуют святоотеческому опыту прохождения пути духовной жизни. В Мышкине же подобное устроение души появилось внезапно, вдруг и ниоткуда. Достоевский уже таким, готовым и сформировавшимся, «вынул» князя из его загадочной болезни, напоминающей небытие: из нее он появляется в начале книги, в нее же и уходит безвозвратно в конце. Впрочем, и в аскетической практике православного подвижничества изредка бывают случаи такой «спонтанной» святости. Так, святитель Игнатий (Брянчанинов) пишет:

«…по неизреченной благости Божией, …встречаются души, соделавшиеся причастницами Божественной благодати, …вместе с тем, по недостатку деятельной опытности, пребывающие как бы в детстве, в состоянии очень неудовлетворительном в отношении к тому состоянию, которое требуется и доставляется истинным подвижничеством. … Мне пришлось видеть такое дитя-старца, осененного обильно Божественною благодатью, …которому говаривал некоторый, близко знакомый ему инок: “Отец! твое душевное устроение подобно двухэтажному дому, которого верхний этаж отделан отлично, а нижний стоит вчерне, отчего доступ и в верхний этаж очень затруднителен”. В монастырях употребляется о таких преуспевших старцах изречение свят, но не искусен, и наблюдается осторожность в совещаниях с ними».

У князя Мышкина «нижний этаж» его духовного дома — путь, которым он пришел к совершенству, надежно скрыт авторским замыслом. Возможно, загадочная болезнь раскрыла в нем чистые, не поврежденные грехом пласты человечности, подобно тому, как землетрясение в горах иногда открывает золотую жилу, скрывавшуюся в глубине скал. А может быть, и с Мышкиным все произошло «…по неизреченной благости Божией». Нам остается лишь догадываться о причинах такого удивительного состояния души героя, и восхищаться красотой отделки «второго этажа», любовно выписанной Достоевским, который осуществил в своем герое то, чего не удалось сделать в достаточной мере ни Сервантесу, ни Диккенсу, ни Гюго.

Такая разная любовь…

«Свят, но не искусен» — в этой святоотеческой формуле можно найти ответ почти на все недоразумения, связанные с чудачествами князя Мышкина. С одной стороны, он, безусловно, — праведник. Но с другой — никому не в состоянии указать путь приобретения этой праведности, поскольку и сам не понимает — откуда она в нем взялась. Его поступки гораздо важнее и содержательнее, чем его слова и мысли. Идеи князя, когда он пытается их озвучить, выглядят путаными и звучат неубедительно, но в обыденной жизни через общение с самыми различными героями он показывает такую чистоту души и высоту помыслов, которые покоряют даже атеистов, лицемеров и законченных циников. Эта «детская», естественная святость очень привлекательна в своей чистоте и непосредственности, но — неопытна, и потому выглядит беспомощной при столкновении с житейскими коллизиями, не представляющими особых проблем для всех прочих героев романа. Мышкин — искусственный персонаж, помещенный автором в условия и обстоятельства совершенно нетипичные, более того — невозможные в реальности для святого человека. Вся «деградация» образа героя, происходящая во второй половине романа, обусловлена именно такой — невозможной ситуацией: «князь Христос» — влюбился! С точки зрения драматургии это очень сильный и любопытный ход, но с точки зрения православной аскетики — очевидный нонсенс, потому что христианское понимание любви очень сильно разнится с теми смыслами, которые мы обычно вкладываем в слово «влюбленность». Кстати, Достоевский прекрасно это понимал, когда в записных книжках писал: «В РОМАНЕ ТРИ ЛЮБВИ: 1) Страстно-непосредственная любовь — Рогожин. 2) Любовь из тщеславия — Ганя. 3) Любовь христианская — Князь».

Но во второй половине книги Федор Михайлович решил совместить христианскую любовь князя ко всем людям вообще с влюбленностью в Аглаю Епанчину. И сразу же оказалось, что такое совмещение попросту невозможно. Любовь христианская основана на почитании образа Божия в каждом человеке, она не делит людей на «хороших» и «плохих», «своих» и «чужих». Все ей дороги, всем она желает блага в равной степени.

Влюбленность же непременно предполагает избрание, предпочтение одного — всем остальным, пристрастность. Поэтому ее соотношение с христианской любовью носит взаимоисключающий характер. И вся путаница в отношениях между князем Мышкиным, Аглаей и Настасьей Филипповной заключается в том, что волей автора князь — носитель христианской любви вдруг влюбился в Аглаю. И сразу же пошатнулась цельность образа христианского праведника, исчезло уникальное обаяние героя. «Князь Христос» внезапно превращается в обычного молодого человека, сердце которого покорила его избранница, и роман совсем было сходит на накатанные рельсы традиционного лирического повествования, с интригами, ревностью, тайными свиданиями и вздохами на скамейке. Но не для этого Достоевский задумал изобразить «положительно прекрасного человека», какого еще не знала мировая литература. И вот, когда всё уже, казалось бы, неотвратимо идет к свадьбе счастливых влюбленных, князь Мышкин совершает самый непонятный поступок из всех своих чудачеств: он отказывается от Аглаи, и собирается венчаться с Настасьей Филипповной.

Так что же, выходит, Настасья, измученная жизнью, озлобленная, надменная, но глубоко в душе несчастная, как бы больше нуждается в помощи князя, а Аглая — искренняя, наивная, прямолинейная, светлая — сама по себе обойдется? То есть, князь является «таблеткой совести» и помогает только «падшим», а быть рядом с девушкой, которая любит его «как человек, а не как отвлеченный дух», он не видит идеологической, духовной и моральной необходимости?

Читайте также: Синдром Опискина

Примерно так понимает его князь Евгений Павлович, приехавший обличить Мышкина в такой вот вывернутой наизнанку предвзятости. Но обличение это целиком построено на домыслах и предположениях, которые не имеют ничего общего с подлинными мотивами главного героя: оказавшись перед необходимостью выбора, Лев Николаевич «возвращается» из состояния влюбленности к той самой — христианской — любви, которая не ищет своего. И вовсе не в болезненном расстройстве он говорит князю Евгению Павловичу, что любит их обеих — и Аглаю, и Настасью Филипповну. Просто любовь его — совсем другого свойства, недоступная пониманию собеседника, привыкшего и о христианстве судить исключительно в категориях светских приличий.

Мышкин действительно любит их обеих. Но точно так же любит он и безумного Рогожина, и совестливого пройдоху Лебедева, и чахоточного атеиста Ипполита, и боксирующего пьяницу Келлера… В каждом из них он видит образ Божий, пускай изуродованный, заляпанный греховной грязью, но все же не уничтоженный, светящийся в этих людях сквозь напластования зла, горя и разочарований.

И Настасья Филипповна для Мышкина не любимая женщина, а — еще одна Мари, обреченная на гибель из-за человеческой подлости, черствости и равнодушия. Для того ведь и рассказал Достоевский устами князя историю этой несчастной швейцарской девушки, чтобы мы смогли понять — в чем же был смысл финального выбора князя. Не невесту он себе выбирал в тот момент, а пытался спасти Настасью Филипповну от неминуемой смерти. В своем уходе к Рогожину она сама видела лишь замысловатый способ само­убийства, потому что точно знала, каким будет финал их отношений. И князь это знал. И как мог, старался удержать ее от этого рокового шага, даже ценой отказа от семейного счастья с Аглаей, ценой вины перед ней, теряя репутацию в обществе, превращаясь в глазах окружающих в того самого — идиота, беспомощно лепечущего:

«— Да… да, я должен был… она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы ее не знаете, и… всё равно, я бы всё рассказал потом Аглае Ивановне и… Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите, зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей всё объяснил. Видите: обе они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло… Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы Аглае… Ах, Боже мой, Боже мой!

…— Счастье? О нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в том, что я женюсь: я… Ну, да это всё равно! Только она непременно умерла бы. Я вижу теперь, что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь всё понял, чего прежде не понимал…

…Почему мы никогда не можем всего узнать про другого, когда это надо, когда этот другой виноват!..» (3).

Не «таблеткой совести» был князь в этом случае, а «скорой помощью», мчащейся к смертельно больному по встречной полосе на красный свет.

И пусть не удалось ему уберечь Настасью Филипповну и Рогожина от случившейся трагедии, пусть не хватило для этого духовного опыта и житейской искушенности. Но намерение его было здесь таким же чистым и благородным, как все прочие его поступки. Князь сделал для этих двух несчастных людей всё, на что оказался способен. А спасти того, кто сам не желает своего спасения, не может даже Бог.

Автор: Александр Ткаченко

Сайт: https://foma.ru/kto-xochet-stat-idiotom.html

Читайте также: Четыре открытия гения


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic